Флешбэк, или Почему авторы вечно тащат нас в прошлое героя

Ситуация: герой бежит от маньяка. Сердце колотится, страницы листаются, вы уже почти кричите: «БЫСТРЕЕ!» И тут… три года назад. Герой сидит на лавочке, ест мороженое и размышляет о смысле жизни.

Что это? Садизм? Желание помучить читателя?

Нет. Это флешбэк. И у автора на него есть веская причина.

Просто автору нужно, чтобы вы поняли: этот маньяк не случаен. Три года назад на этой лавочке герой обидел какого-то мальчика. И теперь мальчик вырос и вернулся с ножом.

Без флешбэка маньяк был бы просто «случайным злым дядей». С флешбэком — трагической неизбежностью.

Флешбэк — это не побег от сюжета. Это крючок, на который автор вешает ваши эмоции, чтобы потом больнее дёрнуть.

Флешбэк на примере

Из моей книги Запах маракуйи, глава 10:

«– Альберт, – вызываю я его, как только возвращаюсь в кабинет.
Он появляется мгновенно. Уже знает, о чём речь. Умный малый.
– График её работы в «Башне», – говорю я, не глядя на него, уставившись в окно. – В какие дни, в какие смены. И… придумать способ. Чтобы наши пути пересекались. Естественно. Без моего прямого участия. Понимаешь?
Он понимает. В его глазах мелькает всё та же тень – не осуждения, а холодного расчёта. Как это провернуть? Через бронирование столиков? Через партнёрские мероприятия? Он найдёт способ.
– Будет сделано, босс.
Когда он уходит, я остаюсь один со своим раздражением и с внезапно нахлынувшим воспоминанием. Не о ней. О другом.

Мне лет десять. Стамбул, летняя резиденция деда. Жара, запах моря и роз. Я только что прилетел из Москвы, ещё не переключился, в голове – смесь русского и турецкого. Дед, суровый, как скала, смотрит на меня за обедом. Он говорит что-то отцу по-турецки, слишком быстро для моего тогдашнего понимания, но я ловлю слово «Rus» и его презрительную интонацию. Отец молчит, сжав губы. Потом мать звонит мне из Москвы. Её голос в трубке звучит мелко и далеко. Я знаю, они с отцом ругались из-за этого звонка. Из-за неё.
Она всегда была для них «строптивой и гордой». Русская, не пожелавшая стать покорной турчанкой, раствориться в их правилах. «Она не по нраву пришлась моим родителям, – как-то холодно бросил отец, уже после развода. – Не смогла принять свой долг. Её гордость всё разрушила».
Но я видел другое. Видел, как он годами хранит её старую фотографию в бумажнике. Как его голос меняется, когда он говорит о ней не в контексте бизнеса или моей «русскости». Они до сих пор любят друг друга. Глупо, иррационально, вопреки всему. Но их гордость – его турецкая, её русская – оказалась крепче этой любви. Они предпочли сломать всё, но не согнуться. Не признаться.

Возвращаюсь в настоящее. В кабинет с видом на московские крыши. И понимаю, что бессознательно провожу параллель. Глупую, конечно. Но она здесь.»